+

Жилище наших предков

Таинственная Гиперборея, раскинувшая за северными пределами Чёрного моря, всегда привлекала учёных, торговцев, правителей и простых жителей Древнего Греции, как место обитания искусстного в науках и творчестве народа, который наравне с эфиопами, феаками и лотофагами считался близким к богам и был ими любим. Происхождение и судьба гипербореев всегда были окружены слухами, которых не удалось избежать ещё и атлантам с лемурийцам. Сегодня никто не скажет достоверно, чем же закончился путь этого этноса, и началом каких народов он стал. Лишь об одном мы можем говорить с уверенностью: гипербореи жили на территориях, считающихся исконно славянскими.

Конечно же заселение славянами территорий Восточной Европы проходило постепенно, начиная с так называемых "караванных путей", и заканчивая глухими лесными чащобами. Но именно благодаря тому, что вокруг первопроходцев лес был в избытке, у них не возник вопрос о том, какой же материал использовать для возведений строений различного назначения. Разве что глина могла составить конкуренцию древесине и то лишь до Х в., когда начало распространяться каменно-кирпичное зодчество. Но даже появление строительных материалов из естественного и искусственного камня не оттеснило дерево, которое оставалось доминирующим строительынм материалом в городах вплоть до XVIII в., а в деревнях - до XIX в.

К сожалению, недолговечность дерева не позволяет точно восстановить древние периоды развития деревянного зодчества. Но археологические раскопки дают нам шанс взглянуть на то, как жили праславяне ещё до нашей эры.

Конечно же основа планировки и материал дома выбиралась с учётом климатических условий. Из-за того, что на юге почва была сухой, а леса не хватало, то основным типом народного жилища была полуземлянка, врытая на 0,5-1 метра в землю. На севере же, где преобладала влажная почва и было много строевого леса, достаточно рано повились наземные дома с полом, который мог быть даже преподнят над уровнем земли.

Однако, вне зависимости от региона проживания, общая планировка славянских жилищ была четырёхугольной (так называемый четверик) или даже квадратной. Последнее было более распространено на юге. Так, в VI-VII веках на Днепре возводились квадратные полуземлянки различной глубины залегания, так что крыши могли опираться прямо на грунт. При этом стены полуземлянок возводились сначала по срубному типу и лишь со второй половины I тыс. - по столбовому. Указанный переход был вызван тем, что стена срубового типа, находясь под постоянным давлением земли, не предохраняла от обрушения стены внутрь дома, и стены в такой полуземлянке нужно было укреплять изнутри мощными угловыми столбами.


При строительстве полуземлянок землёй могли засыпаться не только стены, но и крыша, что свидетельствует о том, что строители отлично понимали, что древесно-земляная преграда куда лучше удерживает тепло, чем просто древесная.

В связи с тем, что сохранение тепла в суровом климате было основной задачей зодчих, то окна в таких домах не делались, а двери, как и у большинства народов мира выходили на южную, более тёплую, сторону. От входа вниз в дом вёл углубляющийся коридор с деревянной или земляной лестницей. Полы полуземлянок делались земляными и либо утаптывались, либо промазывались глиной, если дом возводился на месте более ранней постройки.

Вообще же, древесно-земляное строительство является характерной чертой большинства южных пра- и славянских племён с давних времён: и в эпоху Аркаима, и на рубеже эр, и в средневековье, и, даже, в наше время.

В северных же регионах не было альтернативы избе, появление которой некоторые учёные относят даже ко II тыс. до н.э. Но лишь в IX в. выработался классический стиль срубного бревенчатого жилища. Причём интересно то, что срубы могли возводиться как уже непосредственно на месте предполагаемого расположения дома, так и в другом месте, откуда разобранная изба перевозилась на своё окончательное место, где и собиралась "начисто". Чтобы такой перевоз завершился удачно, все брёвна тщательно нумеровались с помощью специальных зарубок. Было это вызвано тем, что для того, чтобы брёвна плотно прилегали друг к другу, требовалась тщательная подгонка.

При этом важно отметить и то, что в зависимости от ответственности строения его стены выполнялись по различным технологиям. Так венцы домашних строений чаще всего врубались "в обло". При этом брёвна прилегали вплотную по всей длине бревна, и дом получался более теплоустойчивым. Но даже в таком случае все пазы прокладывались мхом, а после сборки конопатились.

Когда же речь шла о неотапливаемых помещениях, то врубка осуществлялась "в реж", то есть между брёвнами делался просвет в четверть дерева. Такая технология не только экономила дерево, но и делала строительство более быстрым особенно из-за снижения потерь времени на подгонку венцов.

Интересным является и тот факт, что по мере совершенствования технологий строительства срубов произошло изменение места расположения продольных пазов в брёвнах, благодаря которым и обеспечивалась подгонка. Изначально и продольный, и поперечный пазы делались в верхней поверхности нижнего бревна. Однако в последующем продольный паз переместился на нижнюю поверхность верхнего бревна. Не смотря на то, что с технологической точки зрения указанное более сложно, зодчие Руси остановились именно на этом варианте, потому что при таком способе компоновки значительно снижается количество воды, затекающее в бревно во время дождя. В результате этого брёвна меньше гнили, а дом получался долговечнее.

Для повышения долговечности дома применялся ещё один способ возведения, который и дал название конструкции - сруб.

Не смотря на то, что славяне с давних пор знали пилы и широко их использовали в столярном деле или для внутренних отделочных работ, при строительстве домов они использовали только топоры. Вызвано это было тем, что рубка понижает гигроскопичность древесины, а распиливание повышает. При рубке стволовые волокна пережимаются, а при распиливании "распушаются", в результате чего торцы брёвен поглощают влагу куда с большей скоростью.

Понимание изменения гигроскопичности древесины от метода разделки бревна сподвигло строителей и на то, чтобы даже доски делать с помощью топора. Для этого по торцам и вдоль бревна делались предпочтительно замкнутые засечки, в которые равномерно по длине бревна забивались клинья. В результате этого бревно разваливалось на части, а получившиеся доски для предания гладкости обрабатывались потёсом - специальным топором с широким лезвием, которое могло составлять до половины общей длины топора.

Но качество сруба было не единственным требованием, предъявляемым славянами к возводимому дому. Не меньшее, если даже не большее внимание уделялось и тому: где и как построен дом, причём не с точки зрения качества, а с точки зрения соблюдения всех сакральных ритуалов.

Любое строение - жилое или нет - требовало освящения, чтобы оградить обитающих в нём от злых духов. Аналогичная практика существовала и у древних славян, только помимо собственно освящения жилища следовало провести и другие мероприятия, без которых, по мнению наших предков, было невозможно обезопасить себя от нечисти. Даже время строительства выбиралось по определённым правилам. При этом для защиты дома от злых духов при строительстве следовало соблюсти следующие этапы: правильно выбрать деревья, правильно выбрать место селения и дома и правильно заселиться в дом.

Сложность выбора деревьев заключалась в том, что деревья почитались как равные, а иногда и более мудрые, чем люди создания. По некоторым легендам именно из деревьев были сделаны самые первые люди. Другие легенды говорят о том, что наиболее мудрые люди на закате дней своих превращаются Богом в деревья. Так же в деревьях обитали и души невинно замученных людей. В Белоруссии считалось, что скрип деревьев - это явный признак того, что в дереве живёт душа такого человека. Поэтому были выработаны общие правила запрещающие рубить старые деревья и так называемые "буйные". Особо запрещалось использовать деревья, посаженные человеком.

После того, как деревья выбирались и срубались, их нужно было ещё доставить в правильное место строительства. При этом могли использоваться два способа, которые зародились в древности, но сохранились и в христианской Руси. Первый способ заключался в том, что бревно (а позже икону в лодке) пускали по реке, и там где прибивало к берегу там и основывали селение. Данная методика с сегодняшних позиций может обосноваться как поиск водонасыщенного участка берега, где воды будет достаточно и в сухое лето.

Второй способ заключался в том, что молодого жеребца запрягали в сани (вне зависимости от сезона) и, загрузив сани первым срубленным деревом, пускали жеребца на волю. Где остановится, там и быть целой деревне, а иногда просто дому. В этом случае можно говорить о поиске территорий, пригодных для выгула скота.

Помимо этого существовали и некоторые правила, которые соблюдались безукоризненно. Нельзя было строить дома на месте бывшей дороги, ибо счастье уйдёт из такого дома. Никогда не строили дома и на землях, по поводу принадлежности которых ранее были споры. Считалось, что в таком доме до веку ладу не бывать. Не строились дома на местах домов, оставленных из-за болезни, наводнения или другого бедствия. И, конечно же, дома не возводили там, где были обнаружены останки человека.

Но и после того, как было найдено подходящее место для дома, выполнялись различные обряды, связанные с проверкой, как бы мы сейчас выразились, энергетической благоприятности. В разных регионах были различные способы, но все они сводились к тому, чтобы определить: засушливое ли это место или нет. Самый простой способ заключался в том, чтобы на ночь на землю положить сковороду дном вверх. Если за ночь под сковородой скапливалась роса, то место хорошее.

Но все проведённые перед строительством проверки места не позволяли человеку просто так въехать в новый дом. Даже в наше "просвещённое" время мы сохранили отголосок той традиции, которую выполняли наши предки при заселении ещё не семейных домов, а родовых, когда под одной крышей жили и люди, и скот.

Вряд ли кто из нас не знает традиции запускать первой в дом кошку. Но мало кто из нас задумывался над тем, почему это так. Дело в том, что никто не мог гарантировать, что во время строительства в дом не "проскочили" злые духи. Поэтому, чтобы не погибнуть людям, в дом сначала запускались животные, среди которых наиболее чувствительной к злым силам считалась кошка. Поэтому первую ночь в доме проводили кот с кошкой. Если с ними ничего не происходило, то на следующую ночь в дом запускали петуха с курицей, на следующую - поросёнка, далее - овцу, корову, лошадь. И лишь только в том случае, если со всеми этими животными ничего не происходило, то на седьмую ночь в дом на ночь входил человек.

Но домом, в котором "и стены помогают", дом становился лишь после того, как в нём свершалось ключевое жизненное событие: рождение, свадьба или смерть. Причём традиция освящать дом лишь после этого сохранялась долгое время и в христианской Руси. Так что изба могла стоять неосвящённой не один год.

Разжигание же печи являлось как бы символом того, что в доме поселились люди, а не нечисть. Печь и печной огонь, которым в русском доме отводилось второе почётное место после святого угла, почитались настолько, что рядом с Государыней Печкой возбранялось говорить какое бы то ни было худое слово.

Со столь же сильным почитанием печи русские столкнулись лишь при активном освоении Сибири в XIX веке, когда сами уже стали подзабывать свою славную традицию уважения к кормилице. Так переселенцы столкнулись с тем, что местные племёна ночью изрубали в щепки всё построенное за день. И лишь только после того, как додумались сначала сложить печь и затопить её, коренное население позволило обстраиваться дальше.

Вообще же, печь возникла у праславян достаточно рано, ибо без её помощи было практически невозможно перенести длинные морозные зимы.

Конечно же изначально для приготовления пищи использовались не печи, а костры, которые после перехода к осёдлому образу жизни обрели форму открытого очага, выложенного камнями. И лишь после продвижения славян на север, с целью лучшего сохранения тепла открытый очаг преобразовался в закрытый и стал принимать форму печи. Помимо того, что печь лучше прогревала дом, она была и много пожаробезопаснее открытого очага.

Окончательный переход от очага к печи произошёл в VI веке. При этом использовалось две конструкции печи.

В избах получила распространение невысокая печь-каменка прямоугольной формы с размерами более 1 м на сторону, которая складывалась без применения связующего материала. В основе печи располагались большие плоские камни. Выше выкладывались камнями помельче. А сверху печь накрывали большим плоским камнем, чтобы создать жаровню.

В полуземлянках же было куда проще строить глинобитные печи, которые могли попросту вырезаться в земле при рытье котлована под дом.

Свод такой печи делался сплошным, в результате чего дым через устье выходил непосредственно в жилое помещение. Так как дом в этом случае топился "по-чёрному", то потолки в помещении вообще не делали, в результате чего между полом и крышей оказывалось достаточно высокое помещение, соответствующее полуторной высоте потолка. Делалось это для того, чтобы поднимающийся кверху дым концентрировался выше людского роста и не "ел" глаза. Более того, отделка потолка в таких "курных" домах была просто не нужна, ибо на внутренней стороне крыши и на верхней части стены накапливался толстый слой сажи.

Для того, чтобы накопившаяся на крыше сажа не падала не пол, нижнёю часть жилого пространства как бы отгораживали специальными полками - "сыпухами", - которые шли по всему периметру дома. Собственно на сыпухи и ссыпалась сажа. Такое конструктивное решение приводило к тому, что самым чистым местом в доме оказывалось пространство под сыпухами. Поэтому именно под ними и размещались "полицы" - специальные полки, служащие исключительно для хранения посуды.

Хочется особо остановиться на том, что "чёрный" способ топления, как это ни покажется странным большинству из нас, не являлся признаком отсталости славян. И можно только сожалеть по поводу того, что такой способ обогрева очень часто приводят в качестве аргумента демонстрации убогости славян, которые по мнению этих "специалистов" не то что до прихода Рюрика, но и до крещения Руси могли лишь топить "по-чёрному" да промышлять бортничеством…

На самом же деле "чёрное" отопление в сравнении с "белым" имеет не только недостатки, но и неоспоримые преимущества.

В связи с тем, что печь имела лишь один вход-выход, то она лучше держала тепло и позволяла протопить одинаковый объём помещения с меньшими затратами. Низкие потолки в "белых" избах во многом были вызваны много большим расходом поленьев на протопку такого помещения.

Пространство от сыпух до крыши тоже не пропадало зря. Его использовали для просушки и дезинфекции вещей и инструментов, не боящихся копоти, а также собственно для копчения продуктов. Более того, волей-неволей коптился и весь сруб, благодаря чему дом практически не гнил.

Но даже не это отмеченное было главным достоинством "чёрного" дома. Как свидетельствуют этнографы, для "курных" домов характерен сухой, тёплый и, самое главное, свежий воздух. В доме дышалось легко именно из-за того, что двери в такое помещение были всегда открыты, чем обеспечивалась качественная циркуляция воздуха, который не застаивался, и, тем самым, не вызывал чувство духоты.

Поэтому-то от "курных" изб не отказывались ещё очень долго, даже после того, как получили распространение дымоходные печи. Хотя нельзя не отметить и то, что в северных регионах, где дымоходы возникли позже, чем на юге, отказ от протапливания "по-чёрному" пришёл достаточно быстро, ибо зимой было очень трудно обеспечить проникновение сырости и холода в открытую дверь. А держание двери закрытой могло привести куда к более плачевным результатам, чем простуда.

Следует ещё отметить и то, что в южных регионах домашняя печь не использовалась для выпечки хлеба, для приготовления которого во дворах возводились специальные печи, которые обносились дополнительным плетнём или даже помещались в специальном доме, чтобы лишний раз обезопасить хлеб от нечисти.

Вообще же, с нечистью у славян всегда были свои особые отношения, описание которых - это отдельный рассказ. Но был один дух, который занимал некое промежуточное положение: вроде бы и не чистый (именно отдельно, а не вместе), а в то же время живёт рядом с человеком. Жил он в бане, и звался, соответственно, Банником.

Баня же, как место, где человек избавлялся от грязи, считалась не чистой. На её месте запрещалось возводить дома, ибо Банник не ладил с Домовым. Но каким бы не чистым местом баня ни была, трудно себе представить существование славян без бани. Сегодня достаточно сложно говорить о том, какой же была баня в древности, но, скорее всего, она в своих общих чертах мало чем отличалась от современной.

Славяне проживали в регионах богатых водными ресурсами, и у них не возникало необходимости строить сложные сооружения для подвода питьевой воды. В селении было всегда рукой подать если не до колодца, так до естественного водоёма. Следует заметить, что на Руси колодцы всегда находились в свободном пользовании всех желающих. Даже, когда колодец делался на деньги одного человека, то владелец никогда не запрещал пользоваться водой и другим.

К сожалению, в наше время это правило забыто, но, к счастью, только там, где процветает современная цивилизация.

Вообще же, не смотря на то, что цивилизация древних славян не может поспорить, скажем, со средиземноморской по количеству каменного, а уж тем более, монументального строительства, нельзя говорить о некой отсталости наших предков. Не исключено, что говорить-то как раз надо о превосходстве, благодаря которому праславянскими народами был найден оптимальный вариант сосуществования с окружающим миром, когда человек берёт от мира только то, что нужно, и не пытается захламить мир бездумными постройками, тешащими лишь человеческое тщеславие.

Но какие бы споры не возникали по этому вопросу, ни у кого нет разночтений по поводу того, что Русь конца первого тысячелетия нашей эры была тем влиятельным государством, с правителями которой хотели породниться все правящие династии средневековой Западной и Восточной Европы.

Материалы: http://rus-ved-rus.narod.ru/zhil.html

+

О нашем жилище

Таинство жилого дома

На первый взгляд нет тайны. Уже к четырем годам жизни люди уверенно рисуют дома. Но вот странно: до сих пор, хотя большинство детей растут в окружении многоэтажных громад, особенно огромных рядом с юными художниками, на бумаге чаще всего возникает весьма древняя композиция. Как правило, хватает пятнадцати линий. Четыре расходуются на квадратик, две — на треугольник поверх квадратика, ещё три помогают изобразить трубу на крыше и целых шесть чёрточек нужны для того, чтобы на «фасаде» изобразить квадратик поменьше и дважды его перечеркнуть — окошко.

Почему? Потому что мы рисуем прежде всего не то, что видим, а то, что знаем, и первый образ жилого дома порождается отнюдь не непосредственным наблюдением. Маленькому человеку чрезвычайно сложно охватить целостный облик жилого дома осмысленным взглядом. Подозреваю, что для многоэтажного сооружения такое вообще невозможно.

Дело в том, что первые самостоятельные изображения дома порождены другими изображениями. Их часто рисуют для малышей родители, их любовно и очень по-разному воспроизводят художники на страницах детских книжек. Книжки детские, но создают-то их взрослые, которые хотят, чтобы «было попятно», не всегда твердо зная, что понятно и почему. Получается, что рисунку, который только что завершен маленьким человеком, от напряжения прикусившим губу или кончик языка, никак не менее тысячи лет — в этом легко убедиться, проглядывая иллюстрации в книгах этнографов.

К концу четвёртого класса дело обстоит по-иному. Окружающая действительность властно вторгается в сознание, и это вся действительность, а не только то, что каждый день перед глазами. И вот все чаще школьники нашей страны воспроизводят почти одну картинку, У одних «дом» может быть прямоугольником, у других — пятиугольником (так отображается взгляд снизу вверх, с угла, когда правила перспективы ещё не вполне уяснены — очень похоже на изображения зданий у старинных иконописцев), но во всяком случае его покрывает относительно ровная сетка прямоугольников — окон. Поскольку 9то явно скучно, иные, вособенности девочки, аккуратно вставляют в прямоугольнички окон цветные треугольники занавесок и горшки с цветами. Всего два поколения назад такого рода рисунок был невозможен, хотя многоэтажные дома уже были. Всего два поколения назад для ученика или ученицы четвёртого класса было вполне естественно нарисовать рядом с домом человека, который выше дома, потому что по ходу изображённого действия человек важнее. Сейчас таких рисунков не встретишь не только в Москве или Киеве, но и в Тихвине или Томске. Мир изменился. Но ведь он всегда менялся, только медленнее в одни эпохи, очень быстро в другие, значит, разумно пред- положить, что представление о жилище менялось всегда: когда медленнее, когда быстрее, И уж совсем резкой была первая великая смена обстановки: человек построил первый дом. Автору нестерпимо повторять написанное раньше, поэтому, отсылая тех, кому это интересно, к ранее изданной книжке, попытаюсь ту же историю рассказать иначе.

Впрочем, совсем короткий пересказ тех же фактов всё же необходим. По меньшей мере 200 тысяч лет назад люди выложили из камней ровную площадку, возможно окружив её плетенными из ветвей «стенами» и накрыв крышей из тех же ветвей, — в Африке, в ущелье Олдувэй. По крайней мере 15 тысяч лет назад, даже отправляясь в кратковременную охотничью экспедицию к берегу моря, люди воткнули в песок по овалу длинные гибкие жерди и связали их тонкие концы поверху, накрыли ветвями получившийся каркас. Это в Европе, около французского города Ниццы. Не позже, чем 9 тысяч лет назад, люди выдолбили в известковой скале круглое в плане углубление и уже его накрыли шатром, но уже постоянным, из шкур — в долине Вади эн Натуф, в Палестине. И, наконец, не позже, чем через тысячу лет, в соседнем Иерихоне обмазали плетенный из ивняка каркас глиной, а ещё несколько веков спустя, там же сложили стены из необожженных, но старательно отформованных кирпичей.

Вполне возможно, что будут обнаружены и более ранние «дома», но одно несомненно: одни, перейдя к оседлой жизни, упорно совершенствуя земледелие и скотоводство, положили в буквальном смысле слова кирпич в основание «нашего» жилища; другие, совершенствуя отгонное скотоводство, начали долгий процесс отработки конструкции шатра.

В этой книжке нас будет занимать лишь первая из двух этих разных историй. Что же он такое, первый дом? Спросим иначе: что же осталось в нашем сегодняшнем жилище от самого первого дома?

Совсем не так мало, как может показаться поначалу.

Прежде всего, самое очевидное, самое главное: до сих пор мы произносим: «свои четыре стены, «своя крыша над головой;», «дым родного очага», хотя очага в наших домах нет и дым из печной трубы становится редкостью, — язык древнее нас.

Стены. Вернее, почти повсеместно — это одна стена, замыкающая грубо очерченный круг или овал. Хотя очень скоро (мерой исторического времени) жильё очерчено уже четырьмя стенами, замыкающими прямоугольник более или менее правильных очертаний; «круглый» дом вновь и вновь продолжал изобретаться наново, пока повсеместно не закрепился в круглом храме или мавзолее как память о давнем прошлом, как модель Мира.

Вроде бы, между легкой стенкой и прочной стеной из кирпича или камня различие не столь уж существенно — так ли, иначе ли, мы оказываемся во внутреннем пространстве, отгороженном от внешнего мира непроницаемой для взгляда преградой. И всё же помимо Совершенно понятного качества долговременности у солидной, массивной стены есть качество сугубо психической надёжности, какого нет, к примеру, у стены палатки, сделанной из сверхпрочной синтетической ткани. И в этом вопросе важно наследование. Психика скотовода-кочевника прочно связывала его бытие с миром природы, миром стихий, и для него важно удобство защиты от непогоды, что превосходно обеспечено, скажем, двойным войлоком. Для земледельца же, с трудом защищавшего маленький рукотворный мирок от «дикой» природы, было, по-видимому, всегда чрезвычайно важно, чтобы ограда «искусственной» среды казалась как можно более прочной, нерушимой.

В экваториальных странах жаркий влажный климат делал массивную стену излишней. Роль психической преграды отдана здесь плетенке из пальмовых листьев или бамбука. В Японии природа слишком часто и слишком грозно напоминает о себе, чтобы человек мог довериться иллюзорной несокрушимости стен, и роль психической ограды была издавна доверена тонкой деревянной раме с натянутой на нее бумагой. Углубляться в это море различий мы не будем, но важно помнить: если слово стена прочно связано в нашем сознании с чем-то солидным, то за этим не только требования климата, но и отпечатанная в нас память предков, населивших страны умеренного климата. Материал не имеет принципиального значения, лишь бы обеспечивал желанную надёжность. Выбор материала зависел от места, выбор конструкции — от материала: камень там, где много удобного для обработки камня; дерево — в лесах; глина там, где недоставало и дерева, и камня.

Вопрос о происхождении формы жилищ волновал человека давно, с того момента, когда он осознал себя детищем цивилизации и вглядывался в сумрак прошлого, чтобы понять своё «сегодня». Сопоставляя привычные для себя дома с домами «варваров», древние египтяне, шумеры, греки, римляне, китайцы в принципе верно догадывались о логике развития жилища. Почти две с половиной тысячи лет назад великий драматург Эсхил в «Прикованном Прометее» утверждал:

«Из кирпичей не строили

Домов, согретых солнцем.

Не знали срубов.

Врывшись в землю, в плесени

Пещер, без солнца, муравьи кишащие

Действительно, искусственная пещера — землянка, то есть жилище, для которого роль солидной стены выполняла вся толща земли, тысячи лет служила человеку надёжным убежищем. Иное дело, что не получается простой зависимости: сначала землянки, потом срубы или дома, выстроенные из камня или кирпича. Землянка возрождалась вновь и вновь как самое простое, самое дешевое жилище, когда не было средств создать иное или когда было опасно сооружать что-либо иное. С землянок начинали свои черноморские колонии греки, читатели и почитатели Эсхила — это доказано раскопками в Крыму, Румынии, Турции. В землянках жили обитатели некогда великолепных городов Европы после того, как Римская империя перестала существовать. В землянки хоронились уцелевшие после набега степняков или соседних князей жители русских городов и сел в XI, XIII, да и в XV веке. С землянок начиналось строительство Петербурга. партизанская землянка вошла в легенду в годы Великой Отечественной войны.

К первым векам нашей эры огромность Римской империи, разнообразие народов, включённых в её орбиту или соседствующих с ней, было уже столь велико, что Плинием, Страбоном, Диодором были отмечены и описаны уже десятки типов жилища: от Британии до Эфиопии, от Западной Африки до Кавказа, Персии, Индии. Более того, филолог III века н. э, Фест, упорно доискивавшийся до значений и происхождения слов современной ему латыни, довольно точно восстанавливал часть истории дома. Так, он записывал между прочим: «Адтиберналис — жилец постоянного дощатого жилища (таберна); что такой вид жилья был самым древним у римлян, подтверждают чужеземные племена, которые поныне живут в дощатых сооружениях. Вот почему и лагерные палатки, хотя и покрываются шкурами, называются табернакула» .

К нашему времени число известных типов жилого дома — это многие сотни, даже если отбросить частности; стена может вовсе не иметь окон или превратиться в сплошное окно (к слову сказать, это отнюдь не сегодняшнее изобретение, уже в XVIII веке было широко известно «французское окно» — стеклянная дверь, открывающаяся на террасу), но это все та же стена, что и на холме Ч’атал Хюйюк в сегодняшней Турции, возведенная в VII тысячелетии до н.э.

Заметим: почти во всех случаях стена дома значительно выше видимой своей части. Только на сплошной скале можно было просто, слой за слоем, возвести массивную стену; только легкую стену-плетень можно поставить прямо на землю. Во всех остальных случаях видимая стена продолжена вниз невидимой — фундаментом. На «дышащих», то есть замерзающих и оттаивающих, напитываемых вешней и дождевой водой грунтах стена стоять не может. Она сначала даст трещины, затем неравномерно просядет, оползет, расколется, рухнет. Давным-давно на печальном опыте человек освоил эту истину, « Древние говорили ,— записывал замечательный итальянский мыслитель XV века Леон Баттиста Альберти, — рой на благо и счастье ». Древние это говорили, современники Альберти следили за этим очень тщательно, и, например, при начале строительства палаццо семьи Строцци во Флоренции в 1490 г. фундаменты были отрыты на глубину до шестнадцати локтей, то есть почти на девять метров!

Сегодняшний строитель экономнее, и, если грунт не очень слаб, он ограничится тем, что опустит подошву фундамента несколько ниже горизонта, до которого промерзает грунт, — менее двух метров в средней полосе страны. Однако не будем спешить с обвинениями предков в расточительности — по крайней мере палаццо Строцци не нуждается в капитальном ремонте вот уж 500 лет.

Если грунт слабый, болотистый, рыть бесполезно, и вот, глядя на старые дома Ленинграда, любуясь изображениями древних зданий Венеции, нужно заглянуть «под землю»: под стеной трёхэтажного здания в глубь земли уходит сплошной частокол дубовых свай почти такой же длины. Огромный труд тысяч и тысяч людей скрыт под равнодушной поверхностью мостовых или водой каналов. Камень или дерево стены нужно ещё защитить от того, чтобы влага, поднимаясь по трещинкам и порам фундамента, не проникла выше уровня земли. Иначе стена начнет гнить. До недавнего времени (и то нередко возникают неприятности со швами между панелями) стену нужно было по возможности защитить от стекающей по её поверхности дождевой воды — вот почему так далеко вынесены водостоки на кровлях древних домов.

Простота стены оказывается обманчивой — не удивительно, что, вопреки широко распространенному мнению, с глубочайшей древности возведение даже примитивного дома было делом специалистов. И крестьянин Древнего Египта, и горожанин средневековой Европы, и даже русский крепостной крестьянин доверяли строительство дома лишь настоящим артельным мастерам. Недаром в древнейшем из целиком дошедших до нашего времени своде законов Хаммурапи (напомним — первая половина II тысячелетия до н. э.) шесть параграфов из трёхсот посвящены строителю:

«Если строитель построил дом человеку и завершил его, (то) за один сар дома он (домовладелец) должен ему дать в подарок 2 сикля серебра.

Если строитель построил человеку дом и свою работу сделал непрочно, а дом, который он построил, рухнул и убил хозяина, то этот строитель должен быть казнен.

Если он погубил имущество, то все, что он погубил, он должен возместить и, так как дом, который он построил, он не сделал прочно и тот рухнул, он должен (также) отстроить дом из собственных средств» , и т.п.

За скупыми строками кодекса проступает многое: отработанность строительной практики, относительная просторность жилищ, коль скоро их площадь меряется в «сар», а это почти 36 м 2 , и относительно невысокий гонорар строителя (2 сикля — это около 17 грамм серебра), не уступавший, однако, оплате труда строителя больших грузовых лодок. Но5 не задерживаясь на этих любопытных деталях, запомним только то, что стена и кровля столь непросты в исполнении, что, по крайней мере, четыре тысячи лет их возводят профессионалы, даже если речь идёт не о дворце или храме, а о самом заурядном жилище.

Только в положении Робинзона человеку приходилось всякий раз заново на ошибках открывать историю жилищного строительства. Только в наше время, вооружившись чертежами, справочниками, пособиями и запасшись всеми необходимыми материалами, средне-интеллигентный человек способен построить несложное жилище, целиком полагаясь на собственные силы.

Простейший жилой дом всегда был миром семьи и осознавался как особый мир, поэтому его возведение, предшествующая ему «разбивка» плана на поверхности земли, да и сам выбор места строительства были сопряжены с множеством специальных ритуалов. От этого множества до недавнего времени сохранился обычай бросать монетку под «краеугольный камень», даже если дом был деревянный, да запускать в новый дом кошку, прежде чем войти в него будущим жильцам. Простейший дом мог не иметь ни одной внутренней перегородки (на юге сени часто отсутствуют), но без кровли нет и простейшего дома, а кровля — целое сооружение, все более сложное при движении с юга на север.

На юге потолок мог быть всего лишь нижней стороной кирпичного свода или «наката» из деревянных балок, плах, тонких бревен. Поверх такого наката укладывались плетеные цыновки, на них натаскивалась и утаптывалась глина. Там, где зимы холоднее, а дожди сильнее, не говоря уже о местах, где ложится мощный снежный покров, понадобилось разъединить потолок и кровлю, придать кровле сильный скат. Возникло многообразно используемое пространство, которое мы называем уже много столетий тюркским словом «чердак». Как велико разнообразие крыш, чердаков, кровель, как богато представлены они в мировой литературе, для скольких подростков «открытие мира» начиналось с чердака! Мы многое потеряли с тех пор, как возобладали бесчердачные перекрытия многоэтажных зданий или вместо чердаков появились так называемые технические этажи, доступ в которые закрыт, К счастью, в самые последние годы положение начинает меняться, но об этом — позже.

Толстенные тяжелые кровли из соломенных матов, края которых идеально подстрижены, — на традиционных японских домах; толстые теплые кровли из связок камыша — на традиционных эстонских жилищах; серебристые от времени и непогоды осиновые дощечки —лемех — кровли северного русского или норвежского дома; почерневшая от времени глухая краснота черепичных крыш Таллина или Риги — всё это прекрасное зрелище, чарующее живописцев, фотографов, кинематографистов по сей день. Временное торжество железной кровли в XIX веке, повсеместное распространение плоской кровли в наше время нанесли чувствительный урон эстетике жилого дома, но, судя по проектным разработкам последнего времени, архитектор и конструктор вновь «открыли» достоинства выработанных долгой историей решений. Все чаще классический детский рисунок домика вновь получает отражение в действительности, но только в роли кровельного материала выступают солнечные батареи, аккумулирующие энергию, или стеклянные панели теплиц.

Очередь дошла до того элемента всякого дома, который лишь недавно стал в нашем сознания отступать на второй план. Это — очаг. Известно, что самые древние очаги дали учёным возможность с высокой точностью определить возраст дома — количество радиоактивного изотопа углерода С,4 позволяет исчислить дату, когда огонь был разведен в последний раз, с ошибкой менее 10%, Изыскания во всех уголках Земли дали несколько неожиданный результат; семья, знакомая нам небольшая семья, состоящая из родителей и не ставших ещё взрослыми детей, оказалась гораздо древнее и самостоятельнее, чем думали раньше. В древнейших поселениях Ближнего Востока или Балкан, так же, как и в самых первых поселках Северной Европы, дом был миром одной семьи. Об этом поведали угли очагов, где каждая семья готовила еду по-своему.

Человек не мог быть равнодушен к огню и тогда, когда укротил его. Частичка «живого» огня, помещенная в дом, всегда трактовалась как божество, и отзвук представлений немыслимой давности оживает в нас всякий раз, когда удается глянуть на пылающие поленья. Стихия огня, бьющегося в каменной или желез-нон клетке, буквально зачаровывает нас и сейчас -недаром даже жалкие имитации вроде электрокаминов пользуются изрядной популярностью. Человек знал цену коварства огня, готового вырваться на волю при малейшей неосторожности и в миг пожрать все вокруг. В южных краях, где людям важнее укрыться от зноя, чем от холода, огонь чтили, но в дом не пускали, сооружая очаг или печь во дворе. Там, где холоднее (уже в странах Средиземноморья зимы хотя и не морозны, но сыры, промозглы и холод, как говорится, пробирает до костей), огонь приходилось впускать внутрь дома. В «Илиаде», древнейшей из героических поэм, традицией приписанных Гомеру, находим:

«Много и тучных овец и тяжелых волов круторогих

В доме зарезано; многие свиньи, блестящие жиром,

По двору были простерты на яркий огонь обжигаться.

Стражу держали, сменяяся; целые ночи не гаснул

В доме огонь, один — под навесом двора разгораясь,

И такой же — в сенях, пред дверями моей почивальни».

На родине Гомера, в Италии, в Испании люди так давно истребили большую часть лесов, что проблема топлива для бесчисленных очагов стала непростой задолго до наступления нашей эры. Лишь богачи могли позволить себе в Древнем Риме устройство замечательной системы отопления, которую римляне назвали гиппокаустом и применяли сначала только при создании публичных бань- терм. Лишь одна большая печь в подвале, но горячий воздух по специальным каналам проходил под полами и в толще стен. Всем остальным приходилось довольствоваться пригоршней углей, насыпанных в бронзовую жаровню. Такими же жаровнями приходилось до последнего времени довольствоваться обитателям «бумажных» японских домов и ими же приходится довольствоваться обитателям глинобитных фанз — китайских хижин. Согреться как-то можно, но без очага приготовить еду не удавалось, и с давних времен изобретательская мысль строителя домов была в основном сосредоточена на отработке конструкции все более сложного очага — печи.

Владельцы средневековых замков, куда стекались подати с окрестных деревень, могли позволить себе не заботиться о пище для прожорливого огня. Если засунуть голову в давно уже остывший камин превращенного в музей королевского замка Шамборво Франции и посмотреть вверх, то увидишь небо. Конечно же, пламя весело гудело в огромной пасти каминов, да и опасности «угореть» не было, но и 9 /10 тепла терялось впустую. Гигантские поленницы были сложены в каменных вестибюлях (о чем хорошо знали осаждавшие замок неприятели), круглые сутки слуги таскали вверх по лестницам дрова.

Ремесленники, мелкие буржуа городов Северной Европы не могли позволить себе такую расточительность, крестьяне — тоже: лес был рядом, но или господский (за «кражу» хвороста могли отсечь руку), или общинный, где доля каждого двора была определена весьма экономно. Не всякий сегодня вспомнит о том, что все, что мы называем термодинамикой и теплотехникой, прежде, чем стать наукой о тепловых машинах, было практическим искусством создавать экономичный очаг и отопительный прибор вместе. У разных народов, в разных культурах горячее «сердце» дома получило различные конструктивные решения. Только (большинству уже знакомое лишь по литературе) слово «голландка» сохранило память о голландских изобретателях, которые к XVI столетию создали отделанную изразцами печь, «зеркало» которой не только согревало комнаты, но и служило в них главным украшением. Экономные англичане усовершенствовали французский камин, заставив горячий воздух виться по каналам в кирпичной кладке, но спальни не отапливали совсем, передав функцию печи бутыли с горячей водой — прообразу обычной грелки. Русские мастеровые создали свою, «русскую» печь, огромную, нередко заполнявшую небольшую избу на треть её объема. Это, по тогдашним доходам крестьян или мещан, было дорогое сооружение, которое могли возвести только специалисты, печных дел мастера. Лишь после пожаров, когда все деревянное выгорало, на месте деревень или городских районов оставался лес печных труб, можно было оценить, как мощна, как велика русская печь. Но зато как следует прогорев, эта печь давала тепло всю долгую зимнюю ночь в любую стужу, а её огромном чреве прекрасно пеклась картошка, прела каша, томилось молоко. В этом же темном чреве устраивалась «ванная комната», если несподручно было затопить баню, а наверху рядом с печью были полати — самое уютное, самое теплое в избе место ночлега. Не удивительно, что русской печи отведено такое весомое место в сказках и историях, дошедших до лас в сборниках фольклора и в классической литературе.

Немцы, а затем американские колонисты создали в начале XIX века чугунную кухонную плиту, с которой началась уже история последовательного «падении престижа» очага-печи в доме. Затем всё более лёгкая, всё более тонкостенная газовая плита, а в наши дни — электрическая или на токах высокой частоты тепловая система. Удобно, гигиенично, но увы, непоэтично — недаром с такой страстью люди, обзаводясь домиком на садовом участке, вкладывают силы в сооружение камина — таинство «живого» огня не выходит из нашего сознания по сей день.

Если стены и кровля при всей их безусловной значимости представляют собой лишь оболочку, лишь преграду между собственно домом и миром вокруг, то тема очага волей-неволей затягивает нас в сложную обстановку того сонмища предметов, без которых лома-то, строго говоря, ещё нет, а есть одна только строительная «коробка». Уже печь — это не только массив умело скомпонованной кладки, но и решётка топки, её дверца, лист металла перед ней, на который падают угольки; кочерга и щипцы для перевертывания поленьев; это заслонки и вьюшки, регулирующие тягу в трубе. Но ведь это только начало мира, имя которому ДОМ! Даже самое скромное жилище, в котором вещи должны были жить долго, передаваться по наследству, представляло собой весьма непростую систему предметов и расположения их в пространстве.

В древнейших из найденных домов человека на Ближнем Востоке, в Малой Азии и на Балканах учёные обнаружили выбитые в каменном полу «ящики» для хранения припасов и инструментов. Благодаря тому что на острове в Северном море не было дерева, жители поселка Скара-Брей, засыпанного песком три с половиной тысячи лет назад, все были вынуждены делать из камня. Уже тогда в комнате, где целая семья жила на площади 8—9 м 2 , были и каменные ящики постелей (в них укладывались слоями шкуры), и каменные ящики, служившие гардеробами, и даже настоящие каменные «буфеты», на полках которых стояла глиняная посуда. Более того, и в Скара-Брей, и в Бискупине,

расположенном на территории Польши, и в поселках на территории нынешней Данил, и в других местах учёными было обнаружено, что и много тысяч лет назад людям было недостаточно оставить проем в стене и занавесить его чем-то. Они устраивали дверь, настоящую навесную дверь, поворачивающуюся на петлях весьма разной конструкции и закрывающуюся на засов. Отчасти это были меры предосторожности от воришек-зверей и умелых воришек-ворон, но очень рано, когда в права вступила идея собственности, это стало средством защиты от человеческой жадности. Если учесть, что человек древности гораздо чаще бывал голоден, чем сыт, что еда в первую очередь принадлежала мужчине, во вторую- женщине и только в третью — детям, все более хитроумное устройство для запирании дверей стало такой же обязательной принадлежностью дома, как и его очаг. В гомеровой «Одиссее», где разбросано множество неоценимых сведений о жилище крито-микенской эпохи, есть и такие строки:

«Эвриклея… тихо вышла из спальни;

Серебряной ручкою дверь затворила,

Крепко задвижки ремнем затянула;

Женщины в комедиях Аристофана жалуются на хитроумные новые замки, преградившие им доступ в кладовую в отсутствие хозяина дома. Если Гомер описывал замок как древнее устройство, хорошо известное по изображениям на греческих вазах (найден и «ключ» от храма Артемиды V века до н. э.), то Аристофан описывал его как новое устройство, использовавшееся в Египте ещё при Рамзесе II, за тысячу лет до греческого комедиографа. Где ключ и замок — там и замочная скважина, где дверь — там и её порог, и притолока, и рама, укрепляемая в стене… Не так уж часто мы задумываемся над тем, что дверь — это прибор и не самый простой. Гомер подробен, так что археологам при раскопках Микен или Тиринфа оставалось только находить подтверждение всем строчкам его текста:

«Вверх по ступеням высоким поспешно взошла Пенелопа,

Мягкоодутлой рукой искусственно выгнутый медный

Ключ с рукоятью из кости слоновой доставши.

Быстро к дверям запертым кладовой подошед, Пенелопа

Стала на гладкий дубовый порог (по снуру обтесавши

Брус, тот порог там искусно устроил строитель, дверные

притолки в нем утвердил и на притолки створы навесил).

Быстро ремень от дверного кольца отвязавши,

Ключ свой вложила царица в замок, отодвинув задвижку.

Дверь отперла; завизжали на петлях заржавевших створы

Здесь все точно: дверь блестит, потому что дверь оружейного склада должна была быть негорючей и прочной — она обита медью; порог здесь дубовый потому, что в кладовую входят не ежеминутно (дуб довольно быстро истирается подошвами), тогда как порог в главное помещение дома — мегарон сделан из ясеня, а косяки — из кипарисового дерева, очень вязкого, прекрасно держащего гвозди, которыми укреплены петли. Поэмы Гомера, пафос которых не всегда привлекателен для современного читателя, представляют собой и подлинную энциклопедию жизни, устройства, конструкции древнего дома. Однако было напрасно искать среди строк Гомера упоминание об окне,

Наружные стены древнегреческих и древнейших римских жилищ не имели окон, тогда как внутри дома покои открывались во внутренний дворик. Этот принцип восходит к жилищу древних шумеров и египтян и до самого последнего времени оставался нормой устройства жилого дома Средней Азии. Окна были «изобретены», кажется, на Крите около трёх с половиной тысячелетий назад — это подтверждают изображения на маленьких фаянсовых табличках, найденных в Кноссе, и сегодняшние раскопки на острове Санторин (Тера, Тира), где целый город был засыпан пеплом на полтора тысячелетия раньше знаменитой Помпеи. С гибелью крито-микенской цивилизации об окнах забыли надолго, и их, по-видимому, заново изобрели жители лесистых районов Европы.

Какой непростой прибор — современное окно в наших не слишком теплых краях, где остекление приходится делать двойным; каким сложным приходится делать сечение деревянных брусьев, связанных в переплет окна; сколько сложностей сопряжено с укреплением оконной рамы в стене. Ещё в моем детстве наружная рама была укреплена «навечно:», а внутреннюю вставляли на зиму, весной убирая в предназначенный для этой цели чулан. Это было собственное, российское нововведение — Запад обходился одинарным остеклением. Сейчас даже трудно представить, какой революцией быта стало широкое распространение оконного стекла в XVI столетии во всей Северной Европе. Дневной свет проник в самые дальние углы комнат, высветил их, и. мириться с пылью, копотью, паутиной стало психологически невозможно. Светлые, словно умытые интерьеры на полотнах Вермеера Дельфтского — с них начинается история в полном смысле слова современного жилища.

Где окно, там и подоконник, на который, словно сами собой, встали горшки с цветами. Кажется, что так было всегда, но в действительности даже в зажиточных городских домах России комнатные цветы появляются лишь в начале XVIII века — вслед за великими преобразованиями эпохи, которую мы называем Петровской, шли малые изменения. Малые — если мерить историей страны, но в жизни дома малого нет: все порождено эволюцией быта и все вновь меняло быт. Где окна, там и гардины — раздвижные полотнища плотной ткани. У этого слова общий корень и со словом гардероб, и со словом гвардия, но от чего охраняет гардина? Раньше, когда дома выстраивались шеренгой по обеим сторонам узкой улицы, непрозрачные гардины (или внутренние деревянные ставни, просверленные множеством узких отверстий, через которые внутрь проникал полусвет) защищали интимность мира семьи от нескромного взгляда соседей. Сейчас наши дома, как правило, разошлись так далеко один от другого, что прямой необходимости в заслонке на пути взгляда извне, вроде бы, нет. Однако гардины продолжают вешать на окна почти все, и это не только сила привычки, передаваемой из поколения в поколение, тут ещё и древний инстинкт, заставляющий человека отгораживаться от ночной тьмы, безотчётный трепет перед которой приютился на самом дне нашего сознания как наследие пращуров.

Только самая бедная» самая жалкая хижина не имела хотя бы одной перегородки, отделявшей жилое помещение от сеней, которые позже, в квартирах многоэтажных домов, стали именовать передней. Обычно же за прямоугольником внешних стен укрыт более или менее сложный лабиринт жилых к служебных помещений, о которых мы будем говорить отдельно. Даже самое скромное строение становилось домом только в том случае, если на нем отпечатывались следы повседневной деятельности людей, их навыков и привычек. Когда люди переезжают на новую квартиру или предпринимают солидный ремонт, пустые гулкие помещения мгновенно утрачивают связь с человеком и становятся странными. Более того, невозможно даже сориентироваться: большие или маленькие эти пустые комнаты? Как и где умещается в них такое, оказывается, множество разнообразнейших вещей? Стоит припомнить описания переездов в предвоенной советской литературе, хотя бы в книгах Валентина Катаева, и в миг обнаружится, как стремительно было практически полное обновление дома в жизни десятков миллионов людей.

Маленький отрывок из книги воспоминаний Юрия Олеши поможет точнее выразить всю мощь огромной перемены, случившейся с домом совсем недавно, если сравнивать с пугающей толщей его истории.

«…пожалуй, домашние лампы уже в самую раннюю эпоху своего появления были так называемыми экономическими, то есть загорающимися сразу.

Во всяком случае, я помню толпы соседей, приходивших к нам из других квартир смотреть, как горит центрическая лампа.

Она висела над столом в столовой. Никакого абажура не было, лампа была ввинчена в патрон посреди белого диска, который служил отражателем, усилителем света. Надо сказать, весь прибор был сделан неплохо, с индустриальным щегольством. При помощи не менее изящно сделанного блока и хорошего зеленого, круто сплетенного шнура лампу, взяв за диск, можно было поднять и опустить. Свет, конечно, светил голо, резко, как теперь в какой-нибудь проходной будке.

Но это был новый невиданный свет! Это было то, что называли тогда малознакомым, удивительным, малопонятным словом — электричество!»

Для сегодняшнего юного читателя слово «столовая» понятно значительно меньше: столовая соединилась с кухней, а сама кухня совершенно преобразилась. Тем и удивителен дом человека, что, непрерывно меняясь, он остается все тем же миром, где все тот же и все время иной человек живет, спит, ест, работает, общается с домочадцами и друзьями. Подвижный в подвижном — вот характер нашего дома, однако основные требования к жилищу не изменились существенно с далекого II века н.э., когда их записывал замечательный римский юрист Лукиан:

«. красота этого дома рассчитана не на взоры каких-нибудь варваров, не на персидское хвастовство, не на высокомерие царей и нуждается не в ограниченном человеке, но в зрителе одарённом, который не судит по одному только виду, но мудрым размышлением сопровождает своё созерцание. То, что хоромы обращены к наипрекраснейшему часу дня (а всего прекраснее и желаннее нам его начало), и взошедшее солнце проникает в покои сквозь распахнутые настежь двери и досыта наполняет их своим светом. прекрасная соразмерность длины с шириной, и той и другой с высотой, а также свободный доступ света, прекрасно приноровленный к каждому времени года, — разве всё это не приятные качества, заслуживающие всяческих похвал?»

Каждая эпоха, каждая культура по-своему стремилась достичь этого идеала. Эти усилия, растянувшиеся на десять тысяч лет, — предмет нашего рассуждения в главах книги.

Материалы: http://www.glazychev.ru/books/o_nashem_zhilishe/o_nashem_zhilishe_01_tainstvo.htm

+

Способность войти в горящую избу и остановить коня на скаку, как мы знаем, является неотъемлемым атрибутом русских женщин. Однако далеко не единственным. Что именно делает женщину женщиной? Каким важным свойством обладают женщины в целом и русские женщины в частности?

Бесценный дар давать жизнь, вынашивать её в себе, впускать в этот мир и в дальнейшем питать своей любовью и силой – именно это раскрывает женскую суть. Женщина рождается женщиной во многом именно для этого. Природа создала женское тело для рождения новой жизни и продолжения рода. «Только в материнстве, высшей форме проявления женского начала, женщина реализует себя полностью».

Для наших предков способность рожать детей возводило женщину не просто на высокий, а на священный уровень, поскольку это уподобляло её Великой Матери, дающей начало всему сущему. Однако если мы вернёмся в сегодняшний день, то увидим, что появление человека на свет, происходящее в большинстве своём в стенах медицинских учреждений, в некоторой степени теряет свою сакральность. Конвеерная система родильных домов превращает рождение ребёнка во что-то буднечное и обыденное. Развитие технологий и достижения в области медицины, по большому счёту, «расколдовали» процесс появления человека на свет. Учёные медики досконально изучили нас под микроскопом, с помощью рентгена и ультразвуковых аппаратов смогли увидеть нас изнутри и тем самым объяснить всё с научной точки зрения, в результате чего рождение человека перестало быть неким таинством для большинства современных людей. Поэтому естественным образом возникает желание посмотреть на процесс рождения по другому, а именно глазами наших предков, для которых появление новой жизни было, по своей сути, сакральным действом.

Забота о будущем ребёнке начиналась задолго да его рождения.

Дородовой период начинался уже с момента вступления в брак молодых людей. Различные элементы свадебного обряда (осыпание новобрачных зерном, разбивание глиняной посуды и т. д.) были направлены на обеспечение молодоженам обильного потомства.

Непосредственно в период беременности женщины пользовались особо бережным отношением со стороны окружающих. Будучи олицетворением плодородия, беременная женщина считалась носительницей продуцирующих, целительных и других благотворных сил. Её способность к передаче плодородия используется во многих обрядовых действиях. Так например, беременная женщина могла подарить плодовитость молодому дереву, сорвав с него первый плод.

Несмотря на столь позитивные свойства, женщина, ожидающая ребёнка, оказывалась ещё и особенно уязвимой, поскольку находилась на границе между жизнью и смертью. Кроме того, для нормального течения беременности существовала опасность порчи, похищения или подмены ещё не родившегося ребёнка нечистой силой. Поэтому окружающие старались всячески оградить беременную от действия злых сил, способствовать благополучным родам и не повредить будущему ребёнку. Стоит также упомянуть, что о наступившей беременности и о сроке родов посторонним старались не сообщать.

Непосредственное начало родов точно также не должно было подвергаться излишней огласке.

Считалось, что чрезмерная осведомлённость может затруднить течение родов, особенно если в круг посвященных входили девушки, дети или старые девы. Говорили, что роженица будет мучаться столько часов или у неё будет столько потуг, сколько человек знает о родах.

Однако не только излишняя осведомлённость окружающих могла затруднить родовую деятельность. Рождение человека, как и смерть, снимает грань, разделяющую потусторонний мир умерших и зримый земной мир живых. В таком контексте роды оказываются тем же самым, что и смерть. Происходит пересечение некой невидимой границы, переход из одного состояния в другое. «Беременная женщина, носительница двух душ, умирает, чтобы дать жизнь двум новым самостоятельным существам, матери и ребёнку». Таким образом, роженица невольно отворяет эту дверь между мирами, нарушает существующую границу, что делает её особенно уязвимой для злых сил. Поэтому особенно важно было, чтобы столь серьёзный процесс происходил вне жилого пространства. Как правило, наиболее предпочтительным местом для родов являлась баня.

Именно баня превращалась в пространство, в котором земной мир соединялся с потусторонним. Как бы близко баня не была построена к жилью, считается всё равно что в семи верстах от него. Таким образом, и роженице, и ребёнку необходимо пройти свой путь и встретиться в особой точке пространства, в которой произойдёт рождение, творение нового человека.

Как мы видим, рожать и тем самым соприкасаться с иным миром стоило на некотором удалении от дома. Однако не только это делало баню столь предпочтительным местом для родов. Для наших предков достаточно очевидным было и то, что баня выступала идеальной средой, необходимой для родовой деятельности. Баня являлась пространством очищения, как в прямом, так и в переносном смысле. Высокая температура оказывала позитивное воздействие, поскольку позволяла уничтожить многие виды вредоносных микроорганизмов. Кроме того, часто повитухи усиливали очистительный эффект за счёт того, что поддавали на камни настои трав, обладающих антисептическим, дезинфицирующим и бактерицидным эффектом (ромашка, можжевельник, берёза и т. д.). Помимо этого пребывание в бане оказывает и ряд других позитивных эффектов на организм: выведение шлаков и токсинов, повышение эластичности тканей, улучшение кровообращения. И что не маловажно банные процедуры позволяют расслабиться, лучше погрузиться в свои ощущения и услышать своё тело. А это в свою очередь, является залогом успешных и мягких родов.

Стоит также заметить, что первые несколько дней после родов мать и младенец проводили в бане. Именно здесь повитуха проводила необходимые послеродовые процедуры. Поскольку мать и ребёнок, соприкасающиеся с иным миром, считались «нечистыми», необходимо было провести соответствующий обряд очищения. С этой целью повитуха буквально сразу после рождения начинала «править» тело матери и младенца. Это представляло собой некое «доделывание» новорожденного, растягивание его тела, придания ему правильной формы. Править молодую мать означало разглаживать и подтягивать её живот, а также очищать родовые пути от крови. Для осуществления подобных манипуляций необходимо, чтобы тело матери и ребёнка было распаренным и максимально размягчённым, чего, в свою очередь, можно было добиться в условиях бани. Таким образом, баня оказывалась наиболее подходящим местом как для рождения ребёнка, так и для его благополучного пребывания в этом мире в течение первых дней жизни.

Безусловно главными действующими лицами в родовом процессе являются роженица и её ребёнок, которому в скором времени предстоит появиться на свет. Однако другой не менее важный участник родов - повитуха - немолодая женщина, оказывающая помощь будущей матери. Стоит обратить внимание, что в роли повитухи могла выступить только та женщина, которая вышла из детородного возраста. То есть какого-либо сходства со статусом роженицы необходимо было избегать. Другим важным условием было наличие у повитухи собственных здоровых детей. Причём, желательно, чтобы первенцами были мальчики. Среди требований, предъявляемых к повитухе, был также запрет на контакты с покойниками. Смерть заразна. Поэтому повитуха, обмывавшая покойника, могла навлечь смерть на принятого ею младенца.

Стоит заметить, что любая женщина, удовлетворяющая вышеперечисленным требованиям, могла хотя бы раз оказаться в роли повивальной бабки. То есть на тот момент помощь в родах не являлась какой-то специфической профессией, носительницей которой могла быть только одна конкретная женщина, проживающая по соседству. Из этого следует, что для оказания помощи роженице не требовалось каких-либо профессиональных навыков и знаний. Достаточно было иметь вполне богатый опыт своих собственных (и далеко не единственных) родов.

Помимо принятия родов в функции повитухи также входило выполнение первых послеродовых процедур над младенцем и роженицей. Как правило, на повторные роды повитуху приглашали не всегда, особенно если они были легкими. Она могла прийти позже для обрезания пуповины, выполнения действий с последом и для ухода за матерью и ребёнком. Однако именно во время первых родов присутствие повитухи было необходимо с самого начала.

Обереги и подражательная магия

Каким же образом повитуха помогала молодой роженице? Одной из важнейших функций повивальной бабки является защита матери и ребёнка от нечистой силы. Ведь чтобы впустить в этот мир новую жизнь, её тело должно было стать таким же раскрытым, как и окружающий её микрокосмос, но при этом так же стирается и граница между Явью и Навью. Оберегов, связанных с родовспоможением, известно много. Перечислим лишь некоторые из них.

Период беременности - глина, игла, лунница, нож, соль, чеснок.

Обереги для облегчения родов - базилик, вилы, глина, деньги, лунница.

Обереги, связанные с рождением ребёнка - гвоздь, глина.

Послеродовой период - веник, воск, гвоздь, ключ, нож, орудия ткаческого ремесла.

Все эти обереги так или иначе защищали роженицу или новорожденного от всевозможной нечисти. Упомянем некоторых из них. Богинка - женский злой дух, преследует беременных, похищает и подменяет детей; что касается облика, они были не шибко хороши – безобразные, худые женщины, высокие, волосы длинные, растрепанные, тело волосатое, груди отвисшие, вздутые животы, руки длинные, трехпалые, глаза маленькие, крючковатые носы, зубы, как свиные клыки; часто появляются нагими; богинками могут стать женщины умершие при родах, девушки, умершие до свадьбы, старые девы, самоубийцы, девушки, избавившиеся от плода, клятвопреступницы; богинки насылают недуги на детей, душат спящих. Ночница (полуночница, крикса) - ночной дух, нападающий в основном на новорожденных и не дающий им спать; ночницы невидимы или похожи на птиц, летучих мышей, реже – на женщин с длинными волосами и в черной одежде; ночницами становятся после смерти женщины, не имевшие детей. Орисница (наречница) - женский дух, посещающий ребенка вскоре после его рождения (обычно на третий день) и наделяющий его долей; считается, что у каждого человека есть своя орисница, которая приходит к нему в момент смерти; могут быть привлекательными – высокими, стройными, черноглазыми с длинными волосами, или уродливыми – лохматыми старухами, с выпученными глазами; могут приносить болезни, душить детей.

Первой пелёнкой для малыша становилась родительская рубаха: для мальчика - отцова, для девочки - материна. Такая пелёнка - самый мощный оберег для ребенка, защищала его от болезней.

Традиционным способом облегчения родов служили действия, совершавшиеся по принципу подражательной магии. Помимо банных процедур, предназначенных для прогревания и «размягчения» тела роженицы, помощь повитухи также выражалась в исполнении действий, направленных на его раскрытие. Чтобы материнское тело лучше раскрылось и выпустило ребёнка, женщине расплетали волосы, развязывали все узлы на её одежде, снимали с неё (а часто и с других членов семьи) все пояса, застёжки и украшения. Однако этим не ограничивались. Чтобы роды были лёгкими, максимально «раскрытыться» должно было и всё пространство вокруг. Поэтому в доме раскрывали двери, окна, сундуки, развязывали узлы, открывали замки и т. д. Подобные действия должны были вызвать аналогичную реакцию в теле роженицы.

Другим приёмом, основанным на принципе имитативной магии, служило хождение роженицы и, в частности, преодоление порогов. Сравнительно недавно подобное «расхаживание» схваток стало использоваться вновь в современном родовспоможении. Для наших праматерей было немыслимым оставаться лежать на протяжении всего родового процесса. Роды воспринимались как некое путешествие, предполагающее прохождение преград. Иногда препятствием мог служить какой-либо символически значимый предмет, например, пояс мужа или любая его одежда(штаны, рубаха), брошенные на пол. Это использовалось, чтобы развить родовую деятельность, ускорить схватки. Чтобы появиться на свет, ребёнок должен преодолеть путь не только внутри тела матери, но и преодолеть путь между мирами. Точно также и роженица должна находиться в движении, причём двигаться по кругу посолонь. Особое значение придаётся перешагиванию через пороги. Переступая через порог, роженица символически преодолевает препятствие, невидимую преграду между двумя мирами и, тем самым, помогает своему ребёнку справиться с аналогичной задачей. Как и в случае с идеей раскрытия, подобные физические усилия, наполненные особым смыслом, должны были оказывать положительный эффект. Вполне возможной могла оказаться ситуация, когда роженица была не в состоянии двигаться сама. В таких случаях её водили под руки. Подобного рода помощь могла исходить не только от повитухи, но и от любящего мужа.

Тоже очень интересная часть родового обряда. Упоминания об этом действе можно найти по всей славянской земле. Основной смысл связывается с имитацией мужем родовых схваток. В более широком понимании – это участие мужа или другого мужчины в родах. А. например, у герциговинцев собирались родственники и соседи, приходили к роженице и ложились рядом с ней чтобы облегчить её страдания. У белорусов есть предание, что в старые времена все мужчины умели брать на себя родовые муки. В Полесье муж вовремя родов лежал на лавке, забирался на крышу или стоял на крыльце. Считалось, что боль переносит на мужа повитуха: или чтобы облегчить муки жены, или чтобы наказать за неверность. Для чего, например, она могла привязать к его причинному месту верёвку и дёргать за неё.

Часто, муж имитировал страдания жены всё же по собственному желанию: стоная, охая и издавая вопли. Как правило, муж прибегал к таким действиям, ожидая появления сына. Отождествляя себя с женой, муж нередко натягивал на себя рубаху, юбку, повязывает голову платком, тем самым, как бы устраняя все препятствия для появления ребёнка на свет.

Однако же, чаще всего, упоминается косвенное участие мужа в родах. Он трижды перепрыгивает/перешагивает через роженицу, проползает у неё между ног, трижды дует ей в рот. Поит её из своей обуви, из руки или прямо изо рта, при этом мужа и жену должен разделять порог. Носит жену на закорках со словами "Jа ти бреме натоварих, jа га и стоварам"(Я тебе это бремя сделал, я от него и избавлю)(серб.); перешагивает через брошенный на пол пояс. Бывало же и наоборот, жена перешагивает через мужа или предметы его одежды: пояс, штаны, пролезает между ног мужа, обвязывается его штанами. Кувада может интерпретироваться по разному. Некоторые этнографы связывают этот обряд с эпохой перехода от матриархата к патриархату: отец своими действиями, как бы, утверждает своё право на ребёнка, узаконивает его рождение. Другая же версия является, на наш взгляд, более правильной: Кувада была призвана ввести в заблуждение нечистую силу, отвлечь её внимание от ребёнка и роженицы, особо уязвимых в это время для колдовства и чар.

Пуповина, послед и начало новой жизни

Как уже упоминалось выше, после благополучного завершения родов повитуха перерезает пуповину, выполняет определённые действия с последом и соответствующим образом ухаживает за матерью и ребёнком. Перевязывание пуповины не только окончательно отделяет младенца от матери, но и наделяет его важнейшими умениями и качествами, которые пригодятся ему в будущем. Льняная нить, сплетённая с волосами родителей использовалась в качестве перевязочного материала. В зависимости от пола новорожденного выбиралось соответствующее орудие для перерезания пуповины. Если рождался мальчик, то пуповину, как правило, перерезали на топорище или стреле, чтобы рос охотником и мастеровым. Гребень или веретено должны были символически приобщить девочку к рукоделию.

Немалое значение также придавалось и манипуляциям с последом. Плацента считалась священной. После родов повитуха обмывала послед, заворачивала в полотнище. Затем детское место зарывали либо под углом печи, либо под порогом или же под фруктовым деревом. Пуповина укладывалась кругом посолонь. Если родители хотели, чтобы в будущем родилась девочка, то плацента закапывалась пуповиной вниз, а если мальчик – пуповиной вверх. В первую очередь послед закапывали, чтобы никто посторонний его не тронул и тем самым не повредил матери и ребёнку. Кроме того, считалось что это позволяло новорожденному укорениться, прорости своими корнями в родной земле и тем самым получить от неё защиту и покровительство. Место человека там, где осталось его детское место. После перерезания пуповины человек физически отделяется от своей плаценты, но всё же некая незримая связь между ним и последом сохранялась. Таким образом, детское место, закопанное в родной земле привязывала человека к его отчему дому.

Помимо этого, закапывание последа превращалось в своего рода принесение жертвы Смерти. В основе мирового порядка лежит постоянный взаимообмен приходящего и уходящего. Мир должен быть уравновешен. Рождение одного означало скорую смерть другого. Поэтому для сохранения равновесия требовалось отдать что-то взамен. Именно с этой целью и хоронили плаценту, чтобы «откупиться» от Смерти, позволить ей получить своё, то есть чтобы в скором времени после рождения не пришлось хоронить кого-либо из родных.

Что до ребёнка, то первые дни жизни для него были не менее особенными. Новый человек, недавно появившийся в этом мире, должен был приобщиться к окружающим его силам Природы. Чтобы помочь ребёнку утвердиться на этом свете, отец торжественно выносил новорожденного и показывал его Небу, восходящему Солнцу, Огню родного очага и растущему Месяцу, а также прикладывал к Земле-Матери и окунал в Воду. Заявляя таким образом о рождении нового человека, родители отдавали его под покровительство Родным Богам.

Во время родов наши праматери обходились без эпидуральной анестезии, стимуляции, щипцов, эпизиотомии и кесарева сечения. Достижения медицины и различные чудодейственные препараты на помощь прийти не могли. Родные и близкие люди, а также Боги, призванные в помощники, были в состоянии обеспечить наиболее благоприятные условия для рождения ребёнка. Все вокруг старались оградить и защитить мать и новорожденного от внешнего пагубного воздействия злых сил. Однако даже любящий муж и заботливая повитуха при всём желании не могли сделать то, что полагалось сделать роженице. Никто не мог родить вместо неё, это не под силу даже высшим силам. Женщина в родах могла рассчитывать только на себя. Превозмогая боль, чувствуя своё тело и своего ребёнка, слушая своё сердце и полагаясь только на свои силы, наши праматери давали жизнь своим детям и тем самым позволили родиться нам, современному поколению.

На сегодняшний день большинство людей считает, что такой ответственный процесс как рождение ребёнка должен происходить исключительно в стенах роддома и в присутствии квалифицированных медиков. Женщины боятся малейших отклонений от нормы и каких-либо намёков на патологию. В итоге, им проще доверить рождение своего ребёнка человеку в белом халате, нежели положиться на собственные силы. Однако среди наших современников есть и те, кто смотрит на беременность и роды не как на болезненное состояние, требующее медицинского вмешательства, а как на естественный физиологический процесс. Сегодня многие женщины (хотя далеко не большинство) предпочитают давать жизнь своим детям в стенах родного дома, в окружении любимых людей. Почему они решаются на это? Наверное, просто потому что хотят почувствовать себя Женщинами, пройти свой путь к материнству самостоятельно, без постороннего вмешательства извне, прислушаться к своей родовой памяти, интуиции и голосу сердца.

Это было под силу нашим прародительницам, значит и под силу современным женщинам. Вопреки высокой детской смертности, которой нас любят пугать историки, люди не вымерли, человечество дожило до сегодняшнего дня. И мы живы благодаря нашим праматерям.

Слава Роду и Роженицам!

Авторы: Весна и Белояр Беляковы

Аникина С. Дух парной, дух святой! // Домашний ребёнок. 2009. № 7. С. 50 – 55.

Баранов Д. А. Родинный обряд: время, пространство, движение //Родины, дети, повитухи в традициях народной культуры. – М.: Российск. гос. гуманит. ун-т, 2001. С. 9 – 30.

влх. Богумил Книга Оберегов. - Обнинск: "Оптима-Пресс", 2008.

Власкина Т. Ю. Мифологический текст родин // Родины, дети, повитухи в традициях народной культуры. – М.: Российск. гос. гуманит. ун-т, 2001. С. 61 – 78.

Головин В. В. Организация пространства новорожденного // Родины, дети, повитухи в традициях народной культуры. – М.: Российск. гос. гуманит. ун-т, 2001. С. 31 – 60.

Иванова Е. Ствол Древа // Домашний ребёнок. 2009. № 7. С. 108 – 111.

Кабакова Г. И. Отец и повитуха в родильной обрядности Полесья // Родины, дети, повитухи в традициях народной культуры. – М.: Российск. гос. гуманит. ун-т, 2001. С. 107 – 129.

Кабакова Г. И. Послед// Славянские древности:Этнолингвистический словарь в 5-ти томах. Т. 4. – М.: Международные отношения, 2009. С. 200 – 202.

Кабакова Г. И. Роды// Славянские древности: Этнолингвистический словарь в 5-ти томах. Т. 4. – М.: Международные отношения, 2009. С. 450 – 452.

Семёнова М. Мы – славяне!: Популярная энциклопедия. – СПб.: Издательский Дом «Азбука-классика», 2008. С. 83 – 86.

Шелепина Ю. Древо Жизни// Домашний ребёнок. 2009. № 7. С. 105 – 107.

Материалы: http://info-grad.com/tainstvo-rozhdeniya/